Здравоохранение военного времени: как меняется женский труд, Саша Фокина — 26 августа 2026

Как изменилась ситуация с трудовыми правами в здравоохранении после февраля 2022 года? Зачем государство закрывает больницы и сокращает медиков на пятый год войны? За что российская пропаганда так любит образ храбрых медсестер и почему здравоохранение остается одной из самых протестных сфер в современной России? Разбиралась фемактивистка и политическая аналитикесса Саша Фокина.

Война, помимо оружия и военной промышленности, опирается и на бесконечное воспроизводство человеческих ресурсов. Российское вторжение в Украину тут не исключение: Минобороны который год чувствует дефицит солдат на фронте, а дефицит работников военно-промышленного комплекса, транспорта, энергетики и других отраслей, обеспечивающих функционирование военной экономики, заставляет Кремль расширять географию эксплуатации трудовых мигрантов.

В таком контексте здравоохранение становится частью инфраструктуры военного времени, без которой невозможно поддерживать устойчивость армии и экономики. Это, на первый взгляд, должно означать заинтересованность государства в укреплении медицинской системы: улучшении условий труда работников здравоохранения и расширении ресурсов сферы вообще. Однако логика милитаризации требует постоянного перераспределения материальных и человеческих ресурсов в пользу армии и ВПК, углубляя традиционные для российского здравоохранения проблемы. Государство не укрепляет систему, а стремится извлечь из нее максимум эффективности при минимальных затратах. Дефицит финансирования, нехватка кадров, рост нагрузки и ухудшение условий труда становятся не побочными эффектами войны, а способом управления системой в условиях пятого года полномасштабного вторжения.

Особенно остро эти процессы проявляются в отношении женщин, поскольку здравоохранение в России остается одной из наиболее феминизированных отраслей — по официальным данным, женщины составляют 70 % от общего числа врачей и 95 % от среднего медицинского персонала в стране. Государство продолжает опираться на эксплуатацию их труда, но справляться с последствиями бюджетной экономии, кадрового дефицита и растущего спроса на медицинскую помощь предлагает самостоятельно. Женщины в здравоохранении становятся одной из групп, на которых непосредственно ложатся социальные и экономические издержки милитаризации общества.

Как война обострила традиционные социально-экономические проблемы российского здравоохранения

С 2010 года российское здравоохранение существует под эгидой «оптимизации». Этот эвфемизм был предложен властями для обозначения ликвидации или объединения медицинских учреждений (особенно в малых населенных пунктах) и сокращения медицинского персонала. «Оптимизация» напрямую влияет на доступность медицинской помощи в стране: с 2010 года коечный фонд российских больниц сокращался в среднем на 20 тысяч в год, а в 2020–2024 годах этот показатель сократился еще на 5,4 %. Подобные решения стандартно объясняют низкой загрузкой больниц, несмотря на фоновое возмущение и врачей, и пациентов.

С войной ухудшилась и оснащенность больниц: собеседница «После.Медиа», челюстно-лицевой хирург Полина (имя изменено из соображений безопасности), рассказала, что в ее медицинском учреждении перебои с лекарственными препаратами были сильно ощутимы в 2022–2024 годах. Она объясняет: «Прямым текстом говорили, мол, вы сами знаете куда идут эти лекарства». Другая собеседница «После.Медиа», хирург Мария (имя изменено), рассказала, что после вторжения российской армии в Украину на работе, в частности, быстро стало заметно отсутствие качественных расходников, так как они были западного производства: «Аналоги заметно хуже, это касается даже таких простых вещей, как венозные катетеры».

За годы войны — и на фоне сопутствующей борьбы властей за рождаемость — оптимизация отдельно ударила по инфраструктуре родильных домов и отделений по всей стране, особенно в малых городах и сельской местности. Как правило, закрытие родильного отделения объясняют слишком малым количеством родоразрешений в год или дефицитом средств на ремонт, оборудование и зарплаты у местных властей. Тогда беременных из, например, Кемеровской, Свердловской, Тульской, Новосибирской, Курганской областей или Подмосковья направляют в ближайшие роддома, что порой предполагает преодоление сотен — если не тысяч — километров для доступа к базовой медицинской помощи.

Вслед за «лишними» койками ликвидируют и ставки. Профсоюзы, в частности, указывают на особенно болезненные сокращения на станциях скорой медицинской помощи. Ставки, которые тем не менее сохраняются, урезают, хотя и без этого уровень зарплат в областях может шокировать столичных жителей: например, группа работниц и работников скоропомощного отделения в Свердловской области рассказала о зарплатах от 12 до 28 тысяч рублей. А за принятие родов медработники Глазовской межрайонной больницы в Удмуртии получают 12 тысяч рублей на всех — врачей, акушерок, медсестер и санитарок, в то время как большую часть забирает администрация. По рассказам местных медиков, «по родовому сертификату за естественные роды врач получает 270 рублей, за оперативные — хирург 320 рублей, ассистент 150 рублей». Низкие зарплаты, кстати, способствуют закреплению традиции, когда порой роженицы заранее доплачивают акушеркам и врачам якобы по собственному желанию, но на деле — чтобы снизить риски насилия в родах и получить доступ к достойной помощи, будучи в крайне уязвимой ситуации.

Пожелавший остаться анонимным эксперт проекта трудовой взаимопомощи Antijob в разговоре с «После» уточнил, что ситуация критична и для педиатров, которые, по его словам, «получают копеечную зарплату: например, 35 тысяч рублей за две ставки, при этом принимая в четыре-шесть раз больше пациентов чем положено». Наш собеседник отметил, что с 2024 года педиатры начали массово жаловаться на ухудшение рабочих условий: «Им резко увеличивают нагрузку, без повышения зарплат заставляют растягивать часы приема, чтобы впихнуть в них побольше пациентов (около 40 за смену), перерывы на туалет и обед теперь практически недоступны, а время самого приема сократилось до 10 минут. Руководство медучреждений объясняет “корректировку” графика медработников необходимостью “повышения доступности медпомощи”».

Стандартно тяжелые условия труда при мизерной зарплате с началом войны осложнились и взаимодействием с пациентами. Все собеседницы «После» отметили часто обесценивающее отношение к их труду в целом, но челюстно-лицевой хирург Полина рассказала, что с началом войны состав пациентов в ее больнице изменился, так как там открылось отделение для пациентов с травмами, полученными на фронте. «Что могу сказать о специфике конкретно этих пациентов — ввиду их якобы героического прошлого и непростой жизни им позволяется постоянно принимать алкоголь во время лечения в больнице, и руководством это поощряется».

Риски для женщин, сопряженные с работой в таких условиях, редко учитываются: собеседница «После» поделилась, что испытывает страх в работе с пациентами на фоне употребления ими алкоголя и других зависимостей. «Я не военный, а гражданский врач, причем девушка, и в своей работе не соглашалась на такие условия труда, вообще думала, что никогда с этим в жизни не столкнусь. Может, наивно полагать, но мой труд на рабочем месте должен быть защищен, чего я вижу все меньше со стороны администрации больницы».

Эти слова подкрепляются и рекомендациями Минздрава по коммуникации врачей и среднего медперсонала с участниками войны в Украине. В частности, предлагается учитывать, что ожидание приема или отказ на любую просьбу может вызвать агрессию пациента. При этом медработницы и медработники оказываются в ситуации, когда ПТСР среди вернувшихся с войны не признается как серьезное и распространенное явление, а также прямое следствие ведения военных действий. То есть проблема не решается на системном уровне, но справляться с ней на местах врачи все же должны.

В разговоре с «После» экспертка из «На равных» — инициативы помощи в трудовых конфликтах — резюмировала ситуацию: «С одной стороны, никуда не исчезли хронические проблемы отрасли: кадровый дефицит, низкие оклады, неоплачиваемые переработки, зависимость дохода от непрозрачных стимулирующих выплат и постоянное расширение обязанностей без соответствующего увеличения штата. С другой — к ним добавились последствия войны и мобилизации: рост нагрузки на отдельные учреждения, усиление военно-учетных обязанностей, отток специалистов и еще большая закрытость управленческих решений».

Поскольку здравоохранение остается преимущественно феминизированной отраслью, у медицинских работниц к профессиональной нагрузке добавляется гендерное измерение, добавила экспертка. Она указала, что домашний труд заботы, в частности по уходу за детьми или другими членами семьи, чаще ложится на плечи женщин, «поэтому ненормированный график, ночные смены, внезапные замены и вызовы на работу затрагивают их особенно остро». По словам специалистки, Трудовой кодекс формально содержит гарантии для беременных женщин, родителей малолетних детей и работников с семейными обязанностями, «однако на практике использование этих гарантий может сопровождаться давлением, снижением стимулирующих выплат или ухудшением отношения со стороны руководства».

Вербовка молодых

Низкие зарплаты вкупе с тяжелыми условиями труда не привлекают молодых специалистов уже давно. По оценкам чиновников из Минздрава, в 2026 году треть выпускников медицинских вузов и колледжей не идут работать по профессии — речь тут о десятках тысяч специалистов. Кроме того, более половины студентов медиков не хотят работать в государственных клиниках. В 2026 году, по данным «Известий», российской системе здравоохранения не хватает около 23 тысяч врачей и более 63 тысяч специалистов среднего медицинского персонала.

Власти остро ощущают проблему нехватки кадров в здравоохранении: в ноябре 2025 года Госдума приняла закон об обязательных отработках выпускников медвузов. Нововведение, сравниваемое с крепостным правом, вызвало поток критики в сообществе: так, по словам сопредседателя профсоюза «Действие» Андрея Коновалова, государство «расписалось в том, что другими методами — реальным улучшением условий труда и повышением привлекательности медицинских профессий — не смогло решить кадровую проблему».

В комментарии для «После» правозащитник Евгений Ступин назвал нововведение самой значительной переменой для медиков за годы войны, а эксперт из проекта Antijob подчеркнул, что поскольку выпускники не смогут самостоятельно выбирать место отработки, «молодых медицинских специалистов будут отправлять в самые проблемные медицинские учреждения, где с кадрами хуже всего, а хуже всего там с кадрами из-за размеров заработных плат и условий труда». Критики также предвидят возникновение новых проблем: проблем с оплатой труда врачей-наставников, нехватку кадров, дополнительную ответственность за подопечных.

Помимо закона об отработках, государство предлагает и другие пути «поддержки» молодых специалисток и специалистов. С 2026 года медвузы начали вербовать врачей и ординаторов на войну в Украине. Подписавшим контракт обещают высокий ежемесячный заработок в районе 200–300 тысяч рублей, миллионные единоразовые выплаты, федеральные льготы, льготную ипотеку и даже списание долгов по кредитам. Издание «Медвестник» обнаружило свыше полутора десятков объявлений о наборе на военную службу по контракту в зону военных действий специалистов с медицинским образованием и без него, опубликованных за одну неделю на одном из российских агрегаторах объявлений. Рекрутеры, по данным издания, находятся в Москве, Санкт-Петербурге, Коврове, Екатеринбурге, Уфе, Самаре, Ростове-на-Дону, Иваново.

«Мы обязательно победим. Потому что мы победители»: Женщины в медицине и пропаганде

Участие медиков на войне уже стало частью официального нарратива о якобы национальном сплочении перед лицом внешней угрозы. Пропаганда рассказывает о «тысячах россиянок в зоне СВО», выбравших «путь, на котором стальная воля и хрупкость — две стороны одной медали». Дихотомия исполнения важнейшей для государства роли на фронте в сочетании с обязательно традиционно женственными чертами характера медработниц не дает покоя российской пропаганде. Так, прапорщика Ангелину Манову, удостоенной за годы войны уже четырех наград, цитируют СМИ: «Мальчишки мои — герои, они там, на передовой. А я должна их оттуда забрать. Иногда нужно просто поддержать, утешить, успокоить — в этом сила женщины на фронте». Женщины-медики используются для создания мифа, что поддержка войны против Украины исходит ото всех, даже от самых заботливых, мягких и сострадательных.

Первой женщиной, получившей звезду Героя России с начала войны, стала ефрейтор Людмила Болилая — как пишут российские СМИ, «хрупкая медсестра мотострелкового подразделения спасла жизнь раненого бойца, заслонив его своим телом и приняв весь удар снаряда на себя». В репортажах отдельно подчеркивается, что после полученных ранений Болилая вернулась домой растить сына Ваню в мирной жизни — хотя вряд ли уже забудет произошедшее на фронте. Так пишет пропагандистская газета «Аргументы и факты»:

«Сегодня, когда она проходит мимо мемориалов Великой Отечественной войны, на глаза наворачиваются слезы. Говорит, что чувствует, как будто встала в один строй с теми, кто раньше защищал Родину. “Я сделала, что должна была. Мы обязательно победим. Мы их дальше не пустим… Потому что мы — победители”».

Другая героиня, история которой настолько закрепилась в пантеоне российской военной пропаганды, что фильм по ней уже запущен в производство, — военный медик Айдысмаа Монгуш из Тывы. Тыва — регион с самым низким уровнем жизни в стране, почти 20 % его населения живет за чертой бедности. По рассказам российских СМИ, в 2023 году Монгуш отправилась в зону военных действий вслед за своим мужем, который служил в другом подразделении. В сентябре 2024 года он был убит под обстрелом, и Монгуш самостоятельно эвакуировала его тело. При вручении государственной награды президент Путин попросил Монгуш больше не возвращаться на фронт, указав, что «детишек надо поднимать», отсылая к трем детям Монгуш, оставшихся теперь без отца.

Самая протестная сфера в России?

Идея о том, что медработники представляют один из столпов социальной поддержки политики Кремля вообще и вторжения в Украину в частности, — это выдавание желаемого за действительное.

На деле здравоохранение остается одной из самых протестных сфер жизни российского общества. Экспертка «На равных» в беседе с «После» уточнила картину, приведя данные мониторинга Центра анализа социально-трудовых конфликтов СПбГУП, согласно которым пиком стал 2024 год: в здравоохранении было зафиксировано 105 социально-трудовых конфликтов — это 62 % от всех случаев. На 2026 год медицина остается одной из трех наиболее конфликтных отраслей (хотя доля от общего числа трудовых конфликтов снизилась до 21 %) — наряду с обрабатывающими производствами (23 %) и строительством (19 %). Экспертка объясняет снижение изменением «общей структуры трудового напряжения: конфликты стали заметнее в производстве, строительстве, транспорте и добывающих отраслях. Такой сдвиг можно связать с растущими дисбалансами военной экономики — перераспределением бюджетных ресурсов, дефицитом рабочей силы, ускорением производства, зависимостью от государственных заказов и неравномерным ростом зарплат и нагрузки в разных секторах». Собеседница «После» отметила, что на этом фоне проблемы здравоохранения не исчезли, а перестали настолько резко выделяться в общей статистике.

При этом сопротивление редко принимает форму классической забастовки — из-за сложности процедуры ее организации и профессиональной ответственности перед пациентами речь чаще идет о коллективных обращениях, жалобах, публичных письмах, отказе от дополнительной нагрузки и массовых увольнениях. Так, в январе 2026 года сотрудницы Курской городской больницы № 6 из отделения реанимации и интенсивной терапии записали видеообращение к министру здравоохранения региона Светлане Ермоловой с просьбой провести проверку относительно их мизерных зарплат, разрухи в больнице и неправомерных требований руководства. На видео видны черные пакеты с трупами — по словам работниц, они могут лежать в коридорах часами, источая запах и пугая пациентов, так как в больнице нет морга. Из-за резонансности видеообращения ситуация, предположительно, была улучшена в течение нескольких дней и администрация больницы нашла помещение для хранения тел.

Эксперт Antijob выделил несколько причин протестности российского здравоохранения. В первую очередь речь о групповой солидарности, обусловленной спецификой сферы — «сильной зависимостью работы одного человека от работы коллег, специфическими проблемами, которые могут понять только коллеги». Собеседник «После» подчеркнул, что медицина нередко предполагает критические стрессовые ситуации, которые работники переживают вместе, а потому формируют групповую общность.

Российское здравоохранение тут, конечно, не исключение: мировая практика последних десятилетий доказывает, что больницы фундаментально кооперативны. Через неформальную координацию и рабочую взаимозависимость медработники создают социальные связи, которые впоследствии становятся социальной инфраструктурой для протеста и забастовок.

Еще один отличительный фактор здравоохранения, упомянутый представителем Antijob, — частое отсутствие возможностей «проголосовать ногами» и улучшить условие работы за счет смены работодателя:

«Если в других профессиях разница между работодателями может быть огромной, то в медицине доминирует государственный сектор с похожими проблемами. Особенно это касается небольших населенных пунктов, где частной медицины нет. Имея схожие с другими категориями работников представления “о бесполезности борьбы”, медики все-таки в нее вступают за счет отсутствия удобных выходов из ситуации».

Играет роль и реальный потенциал протеста, обусловленный отчасти наличием организующей силы — профсоюзов. Последние сообщения СМИ об успешных протестах медиков связаны с деятельностью профсоюза «Действие», возникшего в 2013 году на фоне «оптимизации» и сопутствующих ей проблем. Так, медсестры хирургического отделения Борзинской центральной районной больницы в Забайкальском крае добились от руководства улучшения условий труда. При юридической поддержке профсоюза «Действие» коллектив успешно провел переговоры с руководством больницы и добился введения ежемесячных надбавок за интенсивность труда и пересмотра кадровых нормативов — в штат добавили новые ставки.

Широкое освещение вопиющих решений руководств медучреждений в СМИ также доказывает, что иногда общественный резонанс способен повлиять на исход трудовых конфликтов, отметил собеседник «После» из Antijob — назвав тем не менее успехи протеста достаточно скромными: «По сути, все это арьергардные бои. Другое дело, что и работники из других отраслей большими успехами похвастаться не могут. Как видно из новостей, профсоюз “Действие” достаточно часто выигрывает суды и в некотором смысле восстанавливает справедливость, но это капля в море». Системные проблемы требуют системного решения — не только на уровне руководства медучреждений, но и на уровне ответа государству, которое проводит политику оптимизации, уточнил эксперт, добавив, что «до этого момента в России еще очень далеко».

Как и в других сферах российского общества, путь выражения несогласия, доступный лишь для части сообщества, — эмиграция. Оценить масштаб политически мотивированной эмиграции среди медиков после начала войны сложно. Несмотря на все конвенциональные трудности, сопровождающие миграцию — необходимость подтвердить диплом, учить язык, потерю социального капитала и так далее, — одно избежание призыва стало для части медицинского сообщества достаточной мотивацией для отъезда.

Однако эмигрировавшие специалисты отмечают и улучшение условий труда в более конвенциональном смысле: так, хирург Мария, уехавшая в конце 2022 года сначала в Армению, а потом в Германию, рассказала «После», что «врачи уезжают не только за более высокими зарплатами, как это принято представлять, но и за другими условиями работы, где больницы лучше оснащены, уход за больными лучше, поскольку больше медсестер, уважения больше, где не придираются по ерунде и существует страхование профессиональной медицинской ответственности. Где достаточно работать на своей одной основной работе, без подработок». Мария тем не менее дополнила, что «многие просто хотели бы жить в более свободном демократическом обществе, а существующий почти во всех странах спрос на врачей облегчает путь эмиграции».

Ресурс для поддержания военной машины

С началом полномасштабной войны модель эксплуатации работниц и работников российского здравоохранения принципиально не изменилась: сфера главным образом обеспокоена традиционными проблемами дефицита кадров и средств, низких зарплат, переработок и сокращения ставок. Зато труд, профессионализм и стойкость работниц и работников сферы теперь используются как ресурс для поддержания военной политики. Элиты требуют от медиков больше, сокращая при этом пространство профессиональной автономии.

Женщины в медицине в значительной степени оказываются теми, кто компенсирует последствия политики Кремля своим трудом, временем, физическими и эмоциональными ресурсами. Государственная пропаганда же преподносит эту эксплуатацию как героизм, а женскую заботу — как естественный и добровольный вклад в войну.

Но образ медработницы как покорной и лояльной режиму фигуры плохо согласуется с реальностью. Те же условия, которые делают здравоохранение удобным объектом эксплуатации, создают основу для коллективного сопротивления: взаимозависимость работников, общность профессионального опыта и невозможность уйти из отрасли превращают трудовую солидарность в протестный ресурс. Обращения, коллективные действия и профсоюзная работа хоть и имеют ограниченный эффект в российской автократии, но показывают, что для работниц и работников сферы выполнение профессионального долга не равно согласию на эксплуатацию и унизительные, иногда опасные условия труда, а милитаризация сектора не означает автоматической поддержки войны.

Саша Фокина — фемактивистка и политическая аналитикесса.

Эта статья была впервые опубликована на сайте После Медиа.

---

Если не указано иное, оригинальные тексты и переводы, подготовленные Left Renewal Blog Collective, публикуются на условиях лицензии Creative Commons «С указанием авторства — Некоммерческая — На тех же условиях» 4.0. Републикуемые и переводные материалы остаются под действием лицензии и условий их первоначальной публикации.